Все ярче и ярче

ВСЕ ЯРЧЕ И ЯРЧЕ

1.

Тело было уже обмазано и спрыснуто. И в рот мы ему заткнули большой кляп тоже, да. Он был еще живой и догадывался. И ужас животный в глазах у него, отчего в чреслах нам хорошо. Вот он будет гореть, а мы хохотать и в носу ковырять. Колян взял топор и наделал лучины, как для топки. Потом обложили дровами тело замотанное. А лицо оставили ему под небом. Чтобы видел, куда полетит, типа, не в боль же. А смеяться надо, надо
провожать.
Стали чиркать, спичками. Чиркали, чиркали, а они все гаснут. Одна, наконец, зашлась. Ну и мы, эт–та, лучину подожгли.
А он, замотанный, лежал у нас в коробе железном, чтобы, да, кремация по правилам. Мы и номер ему приготовили. Он на бляшке сам выдавливал, типа, ему повезло. Руки трясутся, а мы хохочем, уссываемся, мы же его жечь будем, а он гореть, не мы же. Выдавил тринадцать, козел, будто бы повезло. Колян ему взял и мизинец отрубил, а хер с ним, не успеет вытечь.
Ну и подожгли, короче, с ног. А сами — над лицом, в глаза. Типа, ну как — ножку греет? Я, блин, чуть не кончил, когда он заорал и бензиновую, сука, выплюнул и орет. Колян, аж, на корточки от смеха присел, типа, счас обоссытся. А тут уже и дым валит черный, типа, от жира. Вот где праздник. Не–не, надо жечь. Отрубание там и все такое — не. Тут же огонь! И знает же, падла, что огонь, что кремация. Вот где чудо! Знает, что живой, и что живьем горит. Не, не всякому, канешна, не всякому.
А одного толью, помню, жгли. Из Палладинова он был, там, за озером. Прямо в рулон закатали и на болоте зажгли.
А потом куски в жижу поспихивали. И засосало без следа. Типа,­ костерчик.
И тут вдруг наш разорвал, скинул с пламенем. Кричит: «Нах!»
Вскакивает, отряхает. Ну, тут я ему катетер по голубое и засадил. И дунули уже с Коляном — взашиб. Что падла отлетел. И за лопату схватился. Зря не раздавили сразу об ноготь. Зря,­ говорил же…
И уже занималась и заря. И пора было без осечек.
Наш–то, наверно, думал по обратному. Но не успел. Колян уже направлял ему ход. Брал желтое, брал белое и направлял. И все резче и резче, отрывал плоское по волнам, как на дно катера, и, шлепая плашмя, ждал. Потом навалились. Я жал большими на горло. И его пучило почище бидона. Язык мостом вставал. Айсберг, словно бы, выдавливали. Ну, и — лопнуло, наконец. Щелчком таким сухим, типа, пинг–понга. Забрызгало весь воротник. Колян тогда по голове и кончил его с размаху лопатой.
Мы так долго отдышаться не могли, что сели. Колян мне хотел по–стрекозиному с воротника. Типа, смотри. Я еле сдержался. И на х.я надо было это все устраивать? Закатали бы, как того, в толь, ни за что бы не вырвался. Нет, надо было спеленывать. Получили бы лопатой сами, вот бы теперь с носами. И нас овчарками бы и вынюхали. Лес–то короткий, километров семь. Куда бы мы? На станцию? Без носов? Так и вляпались бы.
Отдышавшись, решили копать глубиной под горло. До болота чего тащить, и так достало. Копали под корнями. Колян лопатой, а я топором подрубливал. Под корнями никому же не вздумается. Лишь бы не по айсбергу.
А тут Колян…
Я как на волнах видел, типа, белое взвилось и пропало, будто и не было. И чайки после пузырей глубоких, и газировка, как над лупоглазой пучиной. Я стою, у меня яйца дрожат. Я говорю:
— Колян!!
А у него полезло. Раковый такой, влажный с прожилками синеватыми в темноте горла, — то склизлым прикроет, то опять из–под языка в черную — и по гландам. Я бы пальцами, но выскользнут же. А Колян уже как поседел, ух! Обуздало, похоже, обуздало его. Стремится в корень, сует руки в стремена. Хочет на х.й отсюдава. Забыться в щель. Что не он это, не он, типа.
Явился же на солнцепек в жарких сахарных морских, это, да. В зрячих или, как его там, в кремнии долин, под знаками колб…